В редакции мне сказали поскольку вы все равно сочинение егэ

В редакции мне сказали поскольку вы все равно сочинение егэ

Как влюбить детей в филологию

— О вас говорят, что вы учитель, который влюбляет детей в филологию. Как вы это делаете? 

— Я никогда этим специально не занимался. Понимаете, Вероника, если говорить по-честному и всерьез, то это, во-первых, очень интересный вопрос, а во-вторых, очень непарадный. Дело в том, что я довольно рано вопреки абсолютно всем рекомендациям, требованиям и самой сущности педагогического труда стал учить тех, кто хочет учиться. То есть я стараюсь минимально заставлять. Разумеется, я не могу не давать работу по тексту, потому что я не могу разговаривать с людьми о произведении, если они его не читали. Я так не умею.

Но сейчас-то я уже просто бессовестно говорю, что заслужил право учить только тех, кто хочет, а когда так пытался делать 20 лет назад, было нелегко.

И здесь всегда есть несколько фазисов, один из которых выглядит примерно так. Мои лентяи и сачки появляются в школе, уже учась в университетах, и просят разрешения посидеть на уроке: «Ой, это вы нам все рассказывали? Какой я был дурак, что не слушал». Говоря печоринскими словами: «Я все это уж знаю наизусть — вот что скучно». 

Но я тем не менее никогда не исповедовал необходимость всех учить словесности. Вам, наверное, было бы странно, если бы кто-то сказал: «Вот, теперь у нас новый обязательный предмет, по нему нужно сдавать государственный экзамен. История балета».

Лев Иосифович Соболев

— Ну почему? Мне было бы интересно.

— Я понимаю, да, но чем отличается история словесности от истории музыки или живописи? Для нее тоже нужен вкус. Конечно, можно в себе выработать и вкус, и умение читать, но для этого нужны усилия и желание. А предполагать, что любой восьмиклассник, которому ты начнешь рассказывать про «Капитанскую дочку», готов это воспринимать, — смешно. Я уже не говорю о том, что любой девятиклассник готов воспринимать лирику Жуковского или Пушкина.

— Ваши слова звучат революционно, особенно на фоне того, что Министерство образования все бьется над списком литературы и бесконечно редактирует программу. И как же Пушкин — не всем, если Пушкин — наше всё? 

— Знаете, Михаил Леонович Гаспаров, один из самых больших филологов в мире, говорил, что Пушкин нам так же непонятен, как душа собаки Каштанки, — он писал не для нас. Даже «Калинка-малинка» сложнее, чем кажется, хотя ее по-своему, наверное, чувствуют все. Но разобраться, почему она многих заставляет пускаться в пляс и как она вообще сделана, — это умеет не каждый. А что говорить о «Евгении Онегине»? Или о «Медном всаднике»?

— А как быть тогда с культурным кодом? 

— Я думаю, что литературу надо преподавать факультативно для желающих, начиная с 8-го класса. И если преподавать интересно, то желающих будет много. Понимаете, как только что-то перестает быть обязаловкой, оно становится привлекательным.  

«Это было время двоемыслия и вранья»

— Я нашла в соцсети посвященную вам группу. Один ваш ученик спрашивает: «Скажите, товарищи, как можно быть таким клевым перцем и учителем одновременно?» Как бы вы ответили? В чем секрет?

— Даже не помню такого. Не очень понимаю, что такое «крутой перец». Учителем быть непросто, но так сложилась судьба. В университете у нас вообще педагогика не была преобладающим предметом, хотя в дипломе написано: филолог, учитель русского языка и литературы. На 5-м курсе была педагогическая практика. Мне повезло попасть к замечательному учителю, покойному, к сожалению, Александру Владимировичу Музылеву в 16-ю школу, где он всем нам какое-то количество уроков поручал. И с одной стороны, мне ужасно понравилось преподавать, а с другой стороны, ему очень понравилось, как я это делаю. И он меня стал звать читать лекции его ученикам.

Я окончил 5-й курс, получил рекомендацию в аспирантуру, но в аспирантуру филфака меня не взяли, и я попал в Институт конкретных социальных исследований. Сначала я действительно собирался заниматься социологией искусства, но сняли моего научного руководителя. Мне дали какую-то нелепую тему — и я уже со второго года аспирантуры пошел работать в школу. После аспирантуры я никакую диссертацию защищать не стал. 

Сначала в одной школе я замещал учительницу, которая ушла в декрет, и вел два восьмых класса, школа была на задворках ЗИЛа. Когда я задал детям домашнее сочинение о том, что они думают по поводу комедии «Горе от ума» сегодня, один мальчик написал: «Эту книгу надо читать на досуге перед смертью».

— Неожиданно. Он объяснил, почему?

— Нет. И вообще я считаю все эти высокопарные разговоры о величии произведения бессмысленными. Надо убеждать в том, что это интересно, занимаясь исключительно чтением и комментарием, а не просто доказывая: «Как ты не понимаешь? Да эту книгу такие люди читали!» Ну и так далее, вы понимаете весь ход банальностей.

Потом меня позвали в школу, где мне дали два девятых класса, я их вел два года. А школа еще та была: она находилась между английской, математической и художественной. То есть вы понимаете, кто туда попадал. 

И как-то я повез свой класс в Пушкинский музей, где работали два моих приятеля. Пока один из них вел лекцию, я пошел покурить и встретил свою знакомую. Она спросила: «Слушайте, а вы не хотите работать в гуманитарном классе? Есть школа возле панорамы “Бородинская битва”, там учительница тяжело болеет». В общем, я туда пришел. Это было в январе 1976 года. Я по сей день там.

— Люди вашего возраста любят говорить: «Вот, раньше было лучше. Вот, раньше дети себя так не вели!»

— Ничего подобного. Вспоминаю свои школьные годы, еще как себя вели! Дети очень разные. И я не знаю, что было лучше. Изучать «Молодую гвардию» и роман «Петр I»? Не уверен, никакой тоски по прошлому у меня нет. 

Это было чудовищное время — время двоемыслия и вранья. 

Представьте себе, что вы младшей сестре что-то рассказываете: каждый день вам нужно говорить неправду. Причем ребенок тоже понимает, что это неправда, но он к вам хорошо относится: видит, что вы милая женщина, неглупая — очевидно, что-то вас заставляет это делать. Это поддерживает такой тонус, интерес. Как вы себя будете чувствовать?

— Неловко. А как вы смиряли себя все те годы, когда приходилось говорить неправду?

— Я пытался работать с тем, что есть. Пытался показать, что Маяковский — это действительно замечательный поэт, а не просто горлопан, каким его представляли. Были тексты, которые в сталинское время не печатались, и я их приносил на урок.

— То есть вы могли спокойно рассказать на уроке про «Флейту-позвоночник» и «Облако в штанах»? 

— Это само собой. Я мог рассказать про то, как печатали поэму «Владимир Ильич Ленин»! Точно так же я мог рассказать, как выглядела первая редакция очерка Горького о Ленине. Я мог рассказать, какие религиозные проблемы есть в романе «Мать». Как можно прочесть «Поднятую целину», чтобы это выглядело не агиткой, а проблемной вещью.

Конечно, ничто из того, что я назвал, не сравнится ни с «Реквиемом» Ахматовой, ни с «Мастером и Маргаритой» Булгакова. Но это тоже литература, и это тоже история нашей культуры.

— Когда вы только пришли работать в школу, вы не понимали детей, а дети не понимали вас. Интересно, с чем это было связано? 

— Я пришел со своими университетскими представлениями о том, что мы сейчас будем с ними говорить о филологических проблемах. Детям это было абсолютно чуждо. 

Когда в класс приходит молодой учитель, всегда возникают психологические проблемы. Но вот это ощущение молодости, напора и энергии — оно очень многого стоит. Я же заменял заболевшую учительницу. Детей стали упрекать в том, что они слишком быстро ее забыли, а они говорят: «Он так выкладывается, что это нас заводит». Это мне помогало, разумеется, но опыт тоже очень важная вещь. Я сейчас гораздо лучше знаю, что я могу им предложить и чего могу от них потребовать.

«Воспитание — это вообще не дело школы»

— Один ваш ученик сказал, что у вас на уроке чувствуешь себя человеком. Что он имел в виду, как вы думаете?

— Его никто не воспринимает как клавишу, на которую нужно надавить, чтобы услышать то, что ты хочешь услышать. То есть он может говорить, что он думает, и, если это чего-то стоит, если это действительно его, я к этому отнесусь с уважением. Даже если я не согласен. Человеку нужно, чтобы его услышали, а где его услышат — в исповедальне, на уроке или на кушетке психоаналитика — это уже частность.

— Вы редко делаете замечания своим ученикам. Почему?

— Знаете, я этого очень не люблю. Для меня это то же самое, что поправить вас. Вот вы ударение неправильно сделаете, и я вам скажу: «Вероника, правильно вот так». Мне было бы неловко. Так же неловко и неприятно говорить ученику, когда я вижу, что он занят своим телефоном.

— А что вы чувствуете, когда нужно ставить двойки?

— Грусть. Я бы с удовольствием обходился без них. Но для этого литература должна занимать другое место в системе образования. Например, иметь форму университетского семинария. Вот вы узнали, что сегодня мы в 45-м кабинете 67-й школы будем после уроков говорить о «Белой гвардии» Булгакова. И вы подумали: «Время у меня есть, роман я очень люблю, экранизацию смотрела. Говорят, что там интересно бывает. Съезжу послушаю». Вот это правильный, на мой взгляд, разговор о литературе.

— Любого будущего педагога в университете учат, что образование — это процесс обучения и воспитания. Как вы считаете, воспитывать — это работа учителя или семьи?

— Я сторонник толстовской идеи, что воспитание — это вообще не дело школы. Но при этом я, как и мой великий земляк и тезка, считаю, что воспитывает все. Вот вы уходите, я вам подаю пальто. И если лектор приходит ко мне в класс читать лекцию, я ему тоже подаю пальто. Дети видят, что это нормально. 

Я совершенно никого не собираюсь воспитывать, просто стараюсь вести себя прилично.

Не говорю о том, что сами тексты воспитывают, конечно.

— Вы работаете по собственным программам. В чем их особенность и что было не так с теми, от которых вы отказались?

— Я создал собственную программу, когда у меня появилась такая возможность, это было в начале 90-х годов. Ее нужно было подтвердить или закрепить в городском институте усовершенствования учителей. А поскольку там работали люди, с которыми я был знаком и с которыми у меня были хорошие отношения, то у меня не было проблем с тем, чтобы эту программу как-то завизировать. Ничего революционного в ней нет. В 8–10-х классах я не отказался ни от одного произведения из тех, что изучают мои коллеги. И никакой своей заслуги я не вижу.

Единственное, если ты хочешь заниматься Мандельштамом, Ахматовой или Булгаковым, например, ты должен их хорошо знать, а не просто говорить: «Давайте упиваться этими волшебными звуками». И если преподаватель кого-то не любит, не надо этих авторов исключать, потому что литература — не твоя частная лавочка и не садик, в котором ты можешь выращивать то, что тебе нравится. Твоим ученикам потом жить и входить в другой мир. И выяснится, что в школе у них не было Некрасова или Маяковского, и только потому, что их учительница не любит. Это нонсенс.

— А если ребенок говорит, что не любит Некрасова или Пушкина?

— Ну я тебе не предлагаю на нем жениться, ты должен его знать и понимать, а любить по заказу нельзя.

— Как сегодня выглядит ваш урок?

— Ой, сегодня мой урок выглядит блестяще. Он происходит дистанционно — еще в сентябре моя коллега выхлопотала для нас разрешение заниматься из дома. У меня удаленные уроки, и я очень этому рад. Во-первых, потому что мне не надо вставать в полшестого, ехать в школу и возвращаться, что еще тяжелее после рабочего дня. И приходят, естественно, только те, кому это нужно. Я не составляю никаких списков.

— То есть, если я, например, учусь у вас в классе, я могу прогуливать, и мне за это ничего не будет?

— Разумеется, но это кончается тем, что я высылаю задания, и оценки получают все. Ты можешь учиться не у меня, по книжкам.

— Это другое дело. А с содержательной точки зрения?

— Ну вот сейчас у нас Маяковский. Содержательно это выглядит как университетский семинарий. Я составил список стихотворений, поэм и список тем. И дети в течение 3–5 дней смотрели, что они хотят разбирать или какую тему докладывать. Я получил этот список, прочел небольшую вступительную лекцию, после чего первый из тех, кто выбрал ранние стихотворения, говорил о Маяковском и футуризме. Так мы начали тему.

«Наша работа мстит тем, кто ошибся в ее выборе»

— В чем вы видите главные трудности работы учителя сегодня?

— Есть общие трудности. Конечно, это зависит от того, какой город, сколько детей в классе, сколько у тебя часов, как тебе платят. Но у каждого еще есть свои проблемы, которые связаны и с психикой, и с возрастом, и с болезнями, и с отношением к предмету. Понимаете, ведь наша работа ужасно мстит тем, кто ошибся в ее выборе. Если ты пришел, чтобы себя утвердить за счет маленьких детей, это тебе обязательно откликнется, причем иногда самым жестоким образом.

Если ты пришел, потому что тебя никуда в другое место не берут — ну как Передонов у Сологуба, — это обязательно отрыгнется.

У тебя на лице будет написано, что ты не хочешь приходить в класс: «Если бы меня звали в научно-исследовательский институт, вы бы меня не видели, а я бы не видел вас, и было бы славно». Вот все это серьезные проблемы.

— А у тех, кто на своем месте?

— Каждый урок — новые проблемы. Ну вот сегодня Володя настроен крайне агрессивно, и на все мои слова он отпускает какие-то не очень умные, но явно провоцирующие замечания реплики. Я же не могу бросить класс и заниматься только с ним. Либо я должен найти время поговорить с ним после уроков, либо делать вид, что ничего не происходит. И такого рода проблем у каждого учителя сколько угодно.

— Вспомните, когда вы пришли на урок и чем-то поразились до глубины души.

— Бывали замечательные уроки, когда все происходило на общем подъеме, когда мы во время урока открывали что-то действительно серьезное и неожиданное. Например, мы говорили о поэме «Владимир Ильич Ленин», это был мой первый класс. И оказалось, что поэма построена так, как Евангелие от Иоанна: в начале было слово, потом предтеча, потом рождение, потом деяние, потом смерть и бессмертие. Правда, я детей уговаривал не писать об этом во вступительном сочинении (смеется). Но это было страшно интересно для всех участников разговора.

— А в каких ситуациях наступает педагогическое отчаяние?

— Когда твои ожидания, что вот именно эта тема, или этот урок, или этот подход вызовут интерес, а они никакого интереса не вызывают. Так бывает, когда твои отношения с классом в дисбалансе. Из-за чего — Бог его знает. Из-за погоды. Магнитного поля. 

— Когда я спросила у школьников, почему им не нравятся уроки литературы, самый частый ответ оказался: «Мне неинтересно». Но интересно — очень общее слово. Вы как преподаватель что за ним видите? Кто в этом виноват и что делать?

— Я в этом вижу прежде всего душевную лень. Урок — это же не цирковое представление. Вот они пришли: «А сделайте мне интересно». Интересно — это не когда я захватывающе рассказываю о том, как Достоевский стоит на помосте на Семеновском плацу и слышит смертный приговор. И вот сейчас он во второй пятерке, вот сейчас его привяжут к столбу, наденут ему на голову белый колпак. Но вот слышен цокот копыт, и посланный привезет приказ о помиловании…

Я могу так рассказывать, но это, как вы понимаете, не самое главное. Интересно по-настоящему становится, когда ты в это включаешься, но для этого нужны усилия. А так прийти на урок и ручки сложить — глупое и паразитическое отношение.

— Вы заметили, что ребенку неинтересно. Ваши действия. 

— Смотря какой ученик и сколько таких. Потому что иногда надо это переломить, а иногда, если это один-два, кто вообще ни в чем не участвует, единственная просьба: «Не мешай, пожалуйста». 

«Жалко не допускать человека до ЕГЭ»

— Детей раздражает, что учителя заставляют их пересказывать тексты. Вы видите в этом смысл?

— Что значит пересказывать? У меня каждый раз перед тем, как мы начинаем говорить о произведении, сначала идет работа по тексту. Она составлена таким образом, чтобы проверить, насколько внимательно они читали. И нельзя подготовиться, прочитав краткое содержание в интернете, потому что нужны детали. При этом с самого начала я объясняю, что по поводу любого моего задания меня можно спросить: «В чем смысл этого задания? Почему нам нужно знать сон Пети Ростова перед тем, как он погиб?»

И я им могу рассказать, почему это важно, как это связано со сном Пьера в ту же ночь, как это связано с толстовским представлением о подсознательном, об открытиях в психологии, которые Толстой и Достоевский сделали задолго до Фрейда, ну и так далее. Это не просто ловля блох: «А вот скажи-ка мне, братец…» Я им говорю честно, что они тоже могут поймать меня на деталях, как и я их, если поставить такую цель. Но когда приходят принимать зачет мои выпускники, они, естественно, все это доводят до абсурда: «Всех собак перечисли мне, пожалуйста, в сцене охоты и назови, кто чья».

— Вы правда считаете, что это важно?

— Это знак внимательного чтения. Понимаете, вот почему собаку дядюшки зовут Ругай? Вообще-то охотничьих собак чаще всего называли формой повелительного наклонения. И это полезно знать. Так же, как полезно знать значение любого слова, которое ты встречаешь. Если ты не понимаешь, чем дрожки отличаются от телеги, значит, ты плохо разобрался в смысле текста.

— Ученик говорит: «У меня паника, когда начинают спрашивать, чему учит произведение». Во-первых, да, так до сих пор спрашивают. Во-вторых, что ответить на это?

— Я никогда не спрашиваю. Маяковский очень любил выступать в Политехническом, например, перед громадной аудиторией, и ему все время слали записки. Одна из них была такая: «Ваши стихи, Маяковский, не волнуют, не греют и не заражают». — «Мои стихи не море, не печка и не чума». Понимаете, произведение пишется не для того, чтобы чему-нибудь нас учить. Так что это не про меня. 

— К прозе жизни. Что вы думаете о ЕГЭ по русскому и литературе?

— Вообще все задания на ЕГЭ по русскому и литературе составлены более-менее грамотно. Когда-то, лет 15 назад, я в темах сочинений, которые рассылали заранее, нашел 4 или 5 фактических ошибок. Причем это министерство рассылало. А сейчас все довольно грамотно, но это, конечно, рассчитано не на выпускников спецкласса московской гимназии. Задания относительно простые. Каждый год несколько наших учеников получают 100 баллов. Пока мне кажется, что проверяют ЕГЭ действительно эксперты — добросовестные и разумные люди, хотя я в этот цех не вхожу и к нему не принадлежу.

— А сочинение? Ты просто заучил формулы, по которым писать, и продемонстрировал, какой ты молодец.

— Вероника, понимаете, 150–200 лет назад гимназисты учили хрию. Знаете, что это такое?

— Искусство строить рассуждение.

— Да. В том, что таким искусством сегодня занимаются применительно к сочинению, нет ничего плохого. Другое дело, что, наверное, есть учителя и репетиторы, которые заботятся не о том, насколько ученик понимает, что он делает, а насколько он точно соответствует этой структуре. Тексты, конечно, разные, но тоже, как правило, приличные. Не сопливые, не фальшивые, достаточно разумные. А что касается итогового сочинения — в качестве тренировки это абсолютно неплохо. 

Другое дело, что мне всегда жалко ставить двойку. Но по литературе некому ставить двойки, таких тяжелых случаев у меня никогда не было. А вот по русскому мне иногда приходится объединять ошибки, чтобы двойку не ставить. Жалко не допускать человека до ЕГЭ.

Но за грамотность вообще, как правило, у меня 11-классники не имеют троек. Секрет очень простой: каждую неделю мы пишем литературоведческое изложение. Причем я им говорю с самого начала: «Если вы будете писать в тетрадке, то в конце концов получите собрание замечательных литературоведческих текстов, вне зависимости от того, собираетесь вы учиться истории искусств, социологии, культурологии или будете поступать в молочный техникум». Они, конечно, пишут на листочках чаще всего. Но эти тексты им, во-первых, полезны, во-вторых, интересны и, в-третьих, дети действительно набивают руку.

— Есть преподаватели, которые приравнивают неправильно поставленную запятую к измене родине. Вы к ним относитесь? 

— Нет, конечно. Запятая — это всего лишь запятая. Тем более, язык живой. Есть много случаев, когда запятую можно поставить, а можно и нет.

Лев Иосифович в образе льва

— Ученик жалуется: «Учитель требует, чтобы в сочинении я соглашался с автором, даже если не согласен, и снижает балл, если я этого не делаю». Так можно или нельзя соглашаться?

Я не требую. На мой взгляд, это не нужно. И ученики мои не делают вид, что они все согласны. Другое дело, не всегда им хватает пороху спорить. Потому что одно дело — сказать, что ты не согласен, другое — обосновать: для этого чаще всего нужно обладать житейским опытом, а не просто головной механикой. Спорщик есть в любом классе, есть спорщики-спортсмены, которым сам процесс очень важен, но это нормально. Ничего с этим не поделаешь.

— Две проблемы ученика, который садится писать сочинение: ничего не лезет в голову и не читал произведение. Что вы посоветуете?

— Ну во втором случае ничем помочь не могу и помогать не хочу. Единственное исключение — «Тихий Дон». Есть книжечка с довольно подробным кратким содержанием. Вот ее прочитайте — и достаточно.

— Почему именно «Тихий Дон»?

— Потому что, на мой взгляд, это не очень сильное произведение и давать его в качестве обязательного мне представляется неправильным. Это все-таки не «Война и мир». Уж лучше тогда «Поднятая целина», она меньше.

А вот что касается первого случая, то я не врач, но могу посоветовать: ничего не лезет в голову — начинай писать. Вот у тебя есть бумага, начинай с плана. Набрасывай все, что тебе приходит на ум, а потом вычеркни лишнее, что не имеет отношения к теме. Я всегда предлагаю начинать с тезисов, которые надо подкрепить сразу текстом. 

Сочинение нужно построить так, чтобы последнее предложение предыдущего абзаца могло быть первым предложением следующего, тогда у них есть связь. Вступление — это всегда постановка проблемы, заключение — всегда повторение основного смысла сочинения. Всё.

«Человек не понимает 5/6 того, что он читает»

— Когда мы сдавали экзамен по русской литературе в университете, моя однокурсница честно призналась преподавателю, что не прочитала до конца «Братьев Карамазовых», а дочитывать по краткому содержанию посчитала неправильным. Как бы вы повели себя на месте экзаменатора? 

— Хорошо, я бы спросил, какие романы Достоевского она прочитала. А какой смысл спрашивать о том, что вы не читали, тем более если вы в этом честно признаетесь? Но и аплодировать здесь тоже нечему, как вы понимаете.

— Другая моя однокурсница прочитала «Рассказ о семи повешенных». После этого «Красный смех» читать она не смогла — оставался день или два до экзамена, а ей нужно было эмоционально отойти от первого произведения. И вот проблема. Человек, который выбрал такую специальность, вроде бы должен осиливать все. Но чтобы понять произведение, его нужно внимательно прочитать и пропустить через себя, а на семестр дают огромный список.

— Ну не прочитал и не прочитал, а что? Я не вижу здесь проблемы. Мне же важна не полнота списка, а как человек представляет себе смысл прочитанного, это гораздо важнее. В студенческие годы я ходил сдавать зарубежку. Тогда не было интернета и не было кратких содержаний. Что-то я пересказывал одногруппникам, что-то — они мне. Но русскую литературу я читал и, начиная с XVIII века, все нужные тексты знал.

— Есть ли смысл ужимать программу?

— Честно, я не знаю. И не знаю, как и в каком направлении это делать.

— А почему вы не пошли преподавать в университет?

— Сначала меня никто туда не звал. А когда заходил об этом разговор, я читал на курсах, на филфаке МГУ. Поточная аудитория была заполнена, а на последних занятиях я всех знал поименно. Но не знаю… Однажды моя выпускница читала у меня в классе лекцию, и я ей предложил деньги — естественно, я плачу своим лекторам.

— В смысле, платите? 

— За лекцию.

— Сами?

— Нет, бухгалтерия школы. И девушка отказалась. «Ну чем я могу тебе отслужить?» — «Прочтите лекцию у меня». И я читал лекцию ее ученикам в университете. Но мне, честно говоря, не понравилось. Хотя она сказала, что это был бешеный успех.

— Почему не понравилось?

— Потому что кто-то йогурт пил, кто-то дремал, кто-то копался в телефоне. Мне это не нравится.

— А разве в школе такого не бывает?

— В телефоне иногда копаются. Но как в таких случаях говорили, я не десятирублевая монета, чтобы всем нравиться. А вот есть у меня никто на уроках не пытался.

— Одного моего преподавателя спросил внук: «Дедушка, я учусь на инженера, буду строить мосты и приносить людям пользу. А какая польза от твоей филологии?»

— Да, это очень серьезный вопрос, на самом деле. И для профанов он, конечно, имеет только один ответ: никакого. И я своим ученикам это объясняю. Первый важнейший смысл специальности филолога — публикация текстов. 

До сих пор существует громадное количество текстов, в том числе первоклассных художественных, которые просто не напечатаны.

Я имею в виду письма Вяземского, стихи Полонского, например. Это все серьезные авторы. Вот сегодня мы с сыном ездили в РГАЛИ, я фотографировал переписку Петра Ивановича Бартенева, русского издателя.

Вторая работа — это комментарий. Сегодняшний человек, не только школьник, не понимает 5/6 того, что он читает. Будь это «Война и мир», или повесть Юрия Трифонова «Обмен», или «Один день Ивана Денисовича», или «Реквием».

— А как же интерпретация? 

— Интерпретация — дело десятое. Михаил Леонович Гаспаров выпускает книжку и объясняет, как он понимает стихотворение Мандельштама «За то, что я руки твои не сумел удержать». Это страшно интересно и полезно. А когда человек, отличающийся исключительно фанаберией и самовлюбленностью, говорит о том, какие гениальные мысли ему пришли в голову по поводу «Мастера и Маргариты», — это смешно, скорее. Впрочем, у каждого свой рацион.

Как провоцировать детей на вдумчивое чтение

— Вы работаете в одном из самых престижных университетов страны. Вот сидит несчастный школьник с родителями перед компьютером, смотрит проходные баллы и думает: «В такие вузы вообще реально поступить, если ты не гений и не миллионер?»

— Видимо, не очень (смеется). Нет, ну как вам сказать… Есть люди, которые действительно сдают ЕГЭ на 298 баллов. Есть путь через олимпиаду школьников, которую мы сами проводим, и соответствующую Всероссийскую, победителей которой мы тоже принимаем без конкурса. Цена платного образования безумно высока, но здесь существует взаимная хитрость: ВШЭ предоставляет значительную скидку, и на первом курсе получить ее довольно легко, а дальше уже сложнее. Это все равно дорого, но уже не миллионы.

На мой взгляд, победители олимпиад не гении, а просто люди, которые к 11-му классу действительно готовы вдумчиво заниматься своим предметом. Сочинение призеров — это не что-то умопомрачительное, а то, чего, вообще говоря, ждешь от почти любого выпускника в 11-м классе. Литература и русский — это не сложные ЕГЭ. Русский легко сдается на 95. Литература… в литературе существует, увы, некоторый дисбаланс объективности и субъективности.

— Как человек, который два раза сдавал литературу, я это понимаю. И не могу сказать, что во второй раз я была готова гораздо лучше, чем в первый.

— Много лет я работал на наших подготовительных курсах, и всегда те, кто получал меньше баллов, чем хотелось бы, присылали мне сканы своих работ и просили проконсультировать, чтобы подать апелляцию. Был такой довольно выразительный пример. Среди работ, оцененных очень низко, что-то вроде 68 баллов, на мой взгляд, две претендовали почти на 100. Я с коллегами написал подробный разбор. Обе девушки подали апелляцию в разных местах Москвы. Одна поднялась под 90, а другой не изменили ни балла. Лотерея в какой-то степени… Вообще говоря, жизнь тоже состоит из лотерей.

Константин Поливанов

— Чтобы подготовиться к ЕГЭ, нужен хороший учебник. Вы написали свой. Чем плохи предыдущие 100500?

— Понимаете, по поводу учебника у меня как раз большие сомнения в том, что он особенно нужен. Настоящий учитель литературы преподает без учебника. Да, разумеется, когда школьник пропустил неделю-две, ему надо каким-то образом наверстать материал. И лучше иметь хороший учебник, чем плохой. Когда мы с моей коллегой Евгенией Семеновной Абелюк принялись его писать, нам казалось, что другие авторы просто не очень умеют это делать.

— Структура у вас не новая. Сначала краткий очерк эпохи и литературного процесса, потом биография автора, творческий путь и анализ произведений. Выходит, важен авторский взгляд на текст. Я права?

— Разумеется. Но это анализ не только авторский и даже не только построенный на опыте сугубо современной филологии. Он сочетает подходы к текстам от XIX века до наших дней. Наша установка с первых шагов — стараться не давать готовых ответов (хотя они в каком-то количестве должны присутствовать в любом учебнике), а показывать пути для размышления и сопоставления. Такого, по-моему, и сейчас почти нет. За последние три-четыре года я не особо слежу за ситуацией, но не думаю, что принципиально что-то изменилось.

Понимаете, у учителя никогда не бывает много времени. Поэтому учебник — вещь, которая нужна больше для учителя, чем для школьника.

Он помогает быстро что-то освежить в памяти или узнать то, чего раньше не знал. А дальше все равно любой урок — это все-таки импровизация. Ты не знаешь, куда заведет мысль. Мое ощущение, что у нас получилось сделать учебник, который не столько дает готовые ответы, сколько провоцирует на абсолютно самостоятельное мышление.

— А расскажите про такие провокации на уроке.

— Кто-то начинает буквально с 5-го класса провоцировать детей, чтобы они, исходя из отдельных слов и строчек, выдавали сперва эмоциональное восприятие, а потом на это накручивали общее содержание, общее устройство. Думаю, что мне это тоже иногда удается. 

Я заставляю вспоминать тексты, которые они читали прежде, где можно найти параллели. Очень важно наслаивать материал, как при катании снежного кома. Мы с вами сегодня обсудили «Онегина», а дальше будем до 11-го класса по разным поводам про него вспоминать, зайдет ли речь про Блока, Пастернака или Солженицына. Мне кажется, то, чему я все-таки умею научить, — это чтение текста через такую многослойную призму.

— Многослойная призма — это хорошо, когда все в классе читают. Но вот четыре тома «Войны и мира», «Преступление и наказание» и дальше по списку. Вы говорили, что если принуждать ребенка к чтению, то неизбежно рушатся эмоциональные связи между ним и учителем. Как их сохранить и при этом ненавязчиво заставить прочитать роман?

— Ну как… Разумеется, навязчиво! Но это должно строиться на доверии к учителю. 

Я начал преподавать в школе в 1993 году. И когда мне говорили, что современные школьники ничего не читают и не знают, я был склонен не соглашаться, но это было вызвано рядом специфических обстоятельств. Во-первых, я пришел не в стандартную школу, а в лицей на Воробьевых горах, куда поступали дети, которые хотели заниматься литературой. Во-вторых, они проходили через совершенно замечательный курс «пропедевтики». В 8-м классе моя коллега их серьезнейшим образом дрессировала по древнерусской литературе. После этого преподавать в 9–11-м классах было легко: у меня возникало ощущение, что даже и «Войну и мир» в конечном итоге читают почти все.

К тому же, пока мы читали с ними небольшие вещи — тексты XVIII века, а потом «Капитанскую дочку», «Онегина», «Героя нашего времени», стихи, — я бы сказал, что у них появлялось ко мне некоторое доверие. Они знали, что если прочтут за лето «Войну и мир», то им будет интересно на моих уроках. А вот несколько лет назад была ситуация, когда я начал вести литературу в двух 10-х классах: в одном я работал с 9-го, а другой был свеженабранный, и большая его часть к «Войне и миру» не прикасалась. Удалось ли мне их спровоцировать с этим текстом всерьез познакомиться? Да, удалось. Ну да, это требует…

— Я поняла, «не читки требует с актера».

— Точно! Попытки честно одолеть по крайней мере первый том предприняли практически все. И как это ни грустно, можно ведь и на примере первого тома, если он действительно прочитан, многое увидеть. 

Татьяна все знает про Онегина и без Instagram

— Учителя на уроках литературы пытаются детям говорить про литературоведение, а они часто в ответ — про жизнь. Например, какая Наташа Ростова дура или как Татьяна Ларина могла влюбиться в Онегина, не видя его посты в Instagram. У вас такое бывает? Что делаете?

— Здесь нужно задуматься, чем занимается учитель с детьми с 5-го класса. Простой пример. Сегодняшнему читателю, тем более неподготовленному, совершенно непонятно, в чем проблемы Анны Карениной, Вронского и ее мужа. Но есть очень простой способ. Надо вовремя читать «Дубровского»! Это короткая, увлекательная, ясная вещь. И после того, как вы прочитаете — ну только действительно прочитаете, а не посмотрите наискосок краткое содержание, — у вас не возникнет идей о том, что все должно быть так же, как в наши дни.

Да, в Instagram ничего про Онегина нельзя было посмотреть. Но, вообще говоря, социальные сети вполне заменяли слухи. Татьяна что пишет? «Но говорят, вы нелюдим…» Она про него много чего знает без всякого Instagram! Поэтому главное, что должен школьник делать на уроках литературы, — задавать вопросы по тексту.

— Вот когда вы так выкладываетесь, рассказываете на уроках одно-второе-третье, а потом выпускники лицея, допустим, поступают не на филологию. Вас это не огорчает?

— Я бы сказал, что меня немножко огорчает, когда мои студенты выбирают филологию и вдруг начинают заниматься чем-то совсем далеким от моих интересов. А когда идут на другие специальности, огорчает только то, что в последнем классе у них практически нет времени на литературу, но это факт современной жизни. Я бы так сказал: меня это вообще не огорчало, пока баллы ЕГЭ не стали требоваться такие заоблачные.

Теперь у меня глубокое убеждение, что школьник в 11-м классе, если он не собирается сдавать ЕГЭ по литературе, с неизбежностью литературой пренебрегает — ему нужно выжать максимум по другим предметам. Поэтому с десятиклассниками всегда гораздо живее получается вести урок, здесь еще можно заинтересовать. 

— Как преподаватель, который работает и со школьниками, и со студентами, можете сказать, с кем вам проще и почему?

— Вы знаете, это очень разные вещи. С кем-то из студентов получается уже гораздо больше, чем со школьниками, в силу их профессиональной подготовки. Но все-таки в школе есть возможность говорить о произведениях гораздо подробнее. До 11-го класса я себе позволяю вообще ни на что не оглядываться.

Например, мы можем потратить один урок на Салтыкова-Щедрина и быстро, почти что в лекционном жанре провести «Грозу», если у нас получился длинным диалог о «Преступлении и наказании». В университете этой возможности ты лишен. Выпустить студентов-филологов, которые ничего не слышали о каком-то произведении, — это все-таки безответственность.

— Можно ли научить человека преподавать?

— Думаю, что нет. Наверное, всякие удобные средства, которые помогают оценивать ответы, расшевеливать интерактивность, так или иначе работают: вооружить человека и знаниями, и умениями общаться с аудиторией можно. А дальше все-таки либо получается, либо нет.

Я помню, как лет 17 тому назад мы с Сергеем Владимировичем Волковым были на коллегии министерства, где обсуждался очередной стандарт по литературному образованию. Он поднялся и сказал: «А что мы будем с вами разговаривать? Вы нас все равно не поймете. Здесь сидят те, у кого в школе не получилось». 

«Что это за барство?»

— Как вышло, что вы, сын крупного советского физика, стали филологом?

— Мой отец выбирал себе профессию в 1949 году. Это мрачнейший период советской истории вообще: степень несвободы любого гуманитарного знания на тот момент была гораздо больше, чем даже в конце 30-х. Да, тогда же в филологию пришли люди, составившие потом славу этой науки, — Гаспаров, Аверинцев, Чудаков, Зализняк, Иванов, Топоров. Большинство из них, если не все, на тот момент резкого неприятия режима не испытывали. Но это, разумеется, не значит, что они были верными сталинистами и были готовы писать доносы на соседей.

У моего отца враждебность этой идеологии была ощутима, поэтому он выбрал не историю и не литературу, а точные науки. Но дальше на протяжении многих лет его интересы часто были связаны с сугубо гуманитарными вещами, он участвовал в подготовке первого относительно полного собрания стихотворений Пастернака в 1965-м. Он, например, опубликовал свои воспоминания о Надежде Мандельштам, о Пастернаке, написал о нем статью. Отчасти этим были спровоцированы и мои собственные интересы. Хотя, наверное, в большей степени меня привлекла научная филологическая жизнь моей тети и ее мужа. 

— Поливановы — древний род, который уходит корнями в XIV век. Дворянское происхождение как-то отзывается в крови?

— Ну бросьте, какое дворянское происхождение (смеется)! Расскажу семейный анекдот. Моя прабабушка выговаривала отцу и дяде за то, что они бросают на пол конфетные бумажки: «Что это такое, что это за барство? Вот ваш дед был настоящий демократ». Понимаете, вот не знаю. Наверное, это существенно для моих общих представлений об устройстве истории. Да, интересно, когда род возводится к татарскому воину XIV века, перешедшему на службу к Дмитрию Донскому. Но это очень типовая основа дворянских родословных, они все восходят или к литовцам, или к татарам.

Мне более интересна даже не дворянская линия. Вот в Нижнем Новгороде есть знаменитая Чкаловская лестница, ее построил троюродный брат моего деда — известнейший архитектор, которому принадлежит половина зданий в Нижнем Новгороде 30–40-х годов. Причем дед про него толком ничего не знал, это выяснилось только сейчас.

— А правда, что Густав Шпет, ваш прадед, преподавал в гимназии, где училась будущая Ахматова? Сохранились какие-то семейные воспоминания?

— Семейных воспоминаний не сохранилось, зато есть воспоминание одноклассницы Ахматовой. Шпет спросил, где в современной поэзии для отвлеченных предметов подбираются материальные конкретные метафоры, а Ахматова ему процитировала Брюсова: «Столетия — фонарики! о, сколько вас во тьме».

— Вы и с Борисом Пастернаком в родстве. Ваша двоюродная тетя — жена Евгения Борисовича. То, что вы исследуете «Доктора Живаго» и вообще занимаетесь литературой ХХ века, — это семейный долг? Чем вам дорог именно этот период?

— Нет, здесь много разных причин. В университете я вообще учился на лингвистике, но мои склонности, видимо, были направлены к более филологическим вещам, поэтому диплом и все курсовые я писал у Никиты Ильича Толстого по материалам, которые извлекал из древнерусских книг. 

А дальше сразу после университета я попал в учреждение, которое не могло мне выдать отношение в рукописный отдел Ленинской библиотеки. Я спросил, а кто бы мог. «Ну вот сходи в “Энциклопедию”». Я пошел и там познакомился с Константином Михайловичем Черным, редактором отдела ХХ века словаря «Русские писатели», он сказал: «А не хотите попробовать что-нибудь написать для нас?»

И я этим серьезно увлекся. А дальше, когда стало возможным публиковать гораздо больше разных материалов, тяжело заболел Евгений Борисович, и на год с лишним фактически из публикационной активности выпал не только он, но и ухаживавшая за ним Елена Владимировна, его жена. Они меня попросили подготовить сначала одну публикацию, потом другую, потом я участвовал в издании пятитомника Бориса Пастернака. А дальше получилось, что Пастернак превратился в главный предмет моих занятий.

Удалиться от жизни и носить дрова

— На лекциях по литературе ХХ века в каком ключе вы рассказываете студентам о революции 1917 года? Как вы вообще к ней относитесь?

— Это трагическая катастрофа, несомненно. Страшный разлом, который, наверное, все-таки был неизбежен. В особенности после того, как Россия вступила в войну 1914 года, страна была переполнена вооруженными дезертирами с фронта. Большевики сделали все, что можно было сделать для усиления самых анархических начал, а дальше сумели это обуздать и выстроить железное государство. Поэтому, конечно, величайшая катастрофа, как и любая подобная революция. И через сто с лишним лет не можем вполне прийти в себя.

— Вы говорили, что ваши исследования «Доктора Живаго» странным образом не теряют своей актуальности сегодня. Почему?

— Я думаю, что Живаго обладает — говоря примитивным языком — определенной позицией относительно участия в окружающих его событиях, которые совершенно явно перекликаются с событиями наших дней. Да, у нас нет войны, но общественного противостояния и радикализации его точек более чем достаточно. Одним из уроков этого романа может быть как раз сомнение в возможности искать правду в радикальных решениях как с одной, так и с другой стороны.

Еще важно то, как Живаго восхищенно переживает исторический слом, который буквально через несколько месяцев оборачивается сначала сверхтрудностями, а дальше приводит к разочарованию. Нет, я, наверное, не могу сказать, что всем нужно маргинализироваться, как Живаго, ни в чем не участвовать и носить дрова. Но то, что такой путь внутри социальной жизни тоже есть, полезно себе представлять.

— Тогда хочу задать вам тот же вопрос, который задает Толстой в вашей любимой «Войне и мире». Кто управляет историей: личность или народ? 

— Ну подождите, Толстой не задает вопрос, а прямо отвечает, что никакая личность историю определить не может. И он осознанно выбрал эпоху Наполеона, потому что про любую другую с ним бы еще могли согласиться. Ну уж Наполеон-то точно вершил историю! А нет! Толстой вот изо всех сил от первой до последней страницы доказывает, что Наполеон просто человек в сером сюртуке. 

— Да с Толстым ясно все. А вы как считаете?

— Думаю, что в конечном итоге он прав. Наиболее прямолинейно и в то же время метафорически это выражено во сне Пьера с капельками, которые сливаются — и каждая стремится отразить Бога. Мне кажется, что это и есть закон устройства человеческой истории, Толстой действительно его понимает.

— Раз уж заговорили про романы-эпопеи… Вы не любите «Тихий Дон» и считаете, что читать его в школе не обязательно. Ваш коллега Лев Соболев разрешает читать этот роман в кратком содержании. А Дмитрий Быков говорит, что первые два тома — не очень, зато последние — мощные. Вы все меня запутали. Что не так с «Тихим Доном»?

— Вероника, у меня твердое ощущение, что как раз третий и четвертый тома просто никуда не годятся! Понимаете, кроме всего прочего 30-е годы для Шолохова были очень страшными. Он делал все, что мог, для помощи людям вокруг, ему многое удавалось. А дальше, простите, он просто страшно пил — думаю, на фоне того ужаса, в который он пытался вмешиваться. Скорее всего, это на него повлияло. А может быть, он просто очень торопился. Или над первым томом много работали редакторы, а над последними — нет.

— Начало «Тихого Дона» воспринимается как живой текст.

— Вот именно, там яркая казацкая жизнь. Мне не очень нравится, но тем не менее. В третьем и четвертом томах все перепутано! И это нестыковки не толстовского уровня. Любому писателю, создавшему такого размера произведение, не удастся избежать ошибок, но здесь это просто производит впечатление неряшливости. 

Собственно, моя главная претензия к включению «Тихого Дона» в школьную программу состоит в другом.

В 11-м классе рассчитывать на то, что кто-то, кроме сдающих ЕГЭ, прочтет этот роман, просто неразумно. Уж если они «Войну и мир» не прочитали, то какой тут «Тихий Дон»?

Я не любитель этой книги, в том числе и ее яркости — в ней проглядывает некоторая неумелость. Хотя по большому счету вторая половина «Тихого Дона» важна. Не то чтобы до Шолохова никто этого не увидел, но Шолохов это показал прямо, однозначно и страшно: гражданская война — время, когда ты оказываешься не на той стороне, которой симпатизируешь. Григорий по всему должен быть с красными, однако он не просто выброшен красными к белым, у белых он становится жестоким человеком. Этот ужас гражданской войны — прямой результат революции, что одинаково понимали и Булгаков, и Шолохов, и Пастернак.

Отец читал стихи на похоронах Пастернака

— Что вы думаете о Нобелевских премиях Пастернака и Шолохова?

— Мне трудно быть объективным, отказавшись от идеологизированности этой оценки. Пастернак выдвигался на премию с 1946 года. К 58-му году, когда они оказались соперниками, Шолохов выдвигался в третий раз. Первый был сугубо номенклатурным. Сергеев-Ценский обратился в ЦК с вопросом, кого выдвинуть, ему сказали: «Выдвигай Шолохова». Но дальше его выдвигали сами шведы, и в этом есть большая логика.

Я бы сказал, что Швеция — страна победившего социализма. Шведские пенсионеры получают пенсию, на которую могут путешествовать по всему миру, шведские налоги одни из самых больших, но на эти налоги устроена вся социальная сфера, и это результат ровно того, что социалистические партии играли там очень большую роль, начиная с 40-х годов. А из-за железного занавеса им казалось, что СССР — это источник социализма и справедливости.

— То есть здесь только политика?

— И да, и нет. Шолохова переводили на скандинавские языки. Кажется, и «Тихий Дон» распространялся не только через советское посольство. Хотя оно изо всех сил поддерживало популярность Шолохова, государство специально выделяло деньги на его турне по Скандинавии, отправляло распоряжения прославлять Шолохова через дружественных журналистов.

— А в случае с Пастернаком?

— Вот тут вопрос. То, что слава романа оказалась решающей при выборе кандидатуры Пастернака, думаю, верно. Слава заключается не только в том, что «Доктор Живаго» политизирован. Он как раз мало политизирован. Когда роман впервые напечатали через тридцать лет в СССР, все удивились, почему его называли антисоветским. У людей очень короткая память, они просто забыли, что тогда не могло быть никаких разговоров о религиозных сюжетах. Политические сюжеты из «Живаго» можно вырезать, а без религиозных, простите, от романа ничего не останется.

Думаю, не случайно Пастернак отдает его одновременно и в Польшу, и в Болгарию, и в Италию. Он обращается не только к русскому, но и к европейскому читателю. В Европе его прочли, в Италии роман действительно стал событием культурной жизни. Как вам сказать, это политическое обстоятельство? Нет, в общем, обстоятельство восприятия Пастернака аудиторией за пределами его страны. Это не значит, что у Шолохова такого не было, но советские инстанции в одном случае прикладывали много дополнительных усилий, а в другом категорически препятствовали.

— Вот воспоминание о похоронах Пастернака. «Чтец Голубенцев читает “О, если б знал, что так бывает…”. И другой, незнакомый мне, совсем юный и искренний голос читает до сих пор не напечатанного, но широко известного “Гамлета”. Трудно сделать выбор лучше». Это был ваш отец. Он рассказывал вам о том дне?

— Для него это не было каким-то демонстративным поступком. Для моего отца и многих людей его поколения «Доктор Живаго» стал некоторым учебником жизни и противостояния, источником обретения свободы. Для него не было никаких сомнений, идти или нет на похороны Пастернака.

А в ситуации, когда начинают создавать истерическую атмосферу и вот-вот дело дойдет до провокации или столкновения, нужно читать стихи. Что же еще делать над могилой поэта?

— А вы бы пошли на похороны Пастернака?

— Да, наверное.

— Михаил Леонович Гаспаров надеялся дожить до смерти, не перечитав «Доктора Живаго». Как вы думаете, почему?

— Михаил Леонович успел в жизни очень много, он был человеком фантастически продуктивным. К тому же он обладал очень хорошей памятью. Думаю, что ему хватило одного раза. 

Но как-то на конференции, где выступала одна из самых интересных исследовательниц «Живаго», он внимательно слушал ее доклад. Более того, когда в институте мировой литературы в конце 80-х годов решили издавать академические собрания Мандельштама и Пастернака, их возглавил Гаспаров. За десять с лишним лет Пастернак стал для него очень важным поэтом. 

Когда Михаил Леонович лежал в реанимации в своей последней больнице, у него рядом с кроватью на тумбочке я увидел стихи Пастернака и американскую книжку про «Сестру мою жизнь».

— Почему именно вы курируете подготовку посмертного собрания сочинений Гаспарова?

— Я думаю, Ирина Дмитриевна Прохорова решила, что у меня есть необходимые дипломатические умения, у членов редколлегии и у вдовы Михаила Леоновича Алевтины Михайловны Зотовой были далеко не во всем совпадавшие представления, как должно быть построено собрание сочинений. Мне, похоже, удается всех убеждать и находить согласованные решения.

— Первый том уже вышел, когда ждать остальные? Какие трудности есть?

— Единственные трудности могут быть, если мы впадем в тяжелый период кризиса, но пока что все идет достаточно хорошо. Второй том должен быть к концу мая – началу июня, третий точно выйдет до конца года. А всего их шесть. Первые два посвящены античности, третий — работам по русской поэзии, четвертый — по стиховедению, в пятом томе будут переводы, в последнем — интервью и «Записи и выписки».

Хотели отдать в школу в 4 года

Семья Тепляковых живет в Котловке в маленькой однокомнатной квартире. Способности к обучению родители заметили у дочери Алисы еще в четыре года.

«Алиса хорошо писала, читала, считала. По сути, уже знала программу 1 класса. И мы хотели отдать ее в школу. Даже писали просьбу президенту России. Ответ пришел, что «в школу рекомендовано с 7 лет». Но у нас Алиса уже в пять лет знала программу пятиклассников. Мы с супругой задумались: отдавать Алису через два года в первый класс или продолжать учить? В общем, довели до логичного итога — до сдачи ЕГЭ», — рассказывает Евгений Тепляков.

До 9 класса Алиса училась по программе «семейное образование», а 10-11 класс — по программе «самообразования». За качество образования отвечают родители, а контролировать полученные знания имеет право только учебное заведение (в системе Департамента образования), к которому прикрепили ребенка. Алиса в пять лет сдала индивидуальную диагностику в Московском центре качества образования по всем предметам, которые у школьников с 1 по 5 класс. Продолжала учиться и дошла до 9, и до 11 класса.

Потом пришла на ЕГЭ, мне сказали, чтобы показала паспорт. А у меня его нет. Но все равно потом разрешили», — рассказала маленькая Алиса. 

 
 Фото: «Комсомольская правда»